asichek (asichek) wrote,
asichek
asichek

Дорогой дневниг недели 4/11

С праздничком, други-товарисчи. Как отдыхается в неположенное срединедельное время? Я поняла, что это идеальный вариант рабочей недели - 2 рабочих дня, 1 выходной, 2 рабочих, 2 выходных! Прям находка какая-то, теперь всегда буду в среду себе устраивать выходной - и пусть весь мир подождет (пните меня через неделю). А то с этим стартапами можно с ума сойти, работаешь как собака по 15 часов в день - для себя же. И с одной стороны, никому ничего не должен, а с другой - должен себе! А "ты сам" - самый требовательный мать его работодатель в мире.

Последние пару недель были очень рабочими. Разные конкуренты повылазили - приходится сражаться с ними, проекты новые мутим, планы пишем и цели ставим. Это весело, но задолбало. Хочется зарыться в теплую норку в синтепоновый спальник, взять с собой термос с кофе, книжку и повесить табличку на дупло "до весны не кантовать".

Зато сегодня я по-полной расслабилась. Начала еще со вчерашнего вечера: отключила телефон, заказала любимые суши под любимый сериал, потом отпарилась в ванной с солью, маселками и пеной до полного изнеможения. Спала ночью как младенец. Сегодня встала во сколько хотела (конкретно в 11 - мое идеальное вставательное время), испекла вафель на завтрак, так, что на весь подъезд запах. Целый день строго валялась с книжкой и баловалась чайком/кофейком. Кошки со мной обе дрыхли, прям иддилия. И за окном такая солнечная теплая зима - около нуля и снежок. Я так по зиме соскучилась, оказывается. Никаким морем меня пока не заманишь. Наслаждаюсь шерстяными носками, куртейками, шарфами и ботинками на меху. Горячими напитками на вынос, каминами, ранними вечерами и внутрипомещенческим образом жизни. В -30 я, как прирожденный сибиряк, конечно же, резко передумаю и намылюсь в тепло, но пока мне очень нравится. А читаю я Фрая - Лабиринты Ехо. Первую книжку. Впереди еще штук 8, так что гриб радозть какойта и светлое будущее куда не плюнь.

Моя любовь к нему началась в Израиле. Там у подруги, в чьих гостях мы гостили, была его книжка рассказов Ветры, ангелы и люди. И так мне она зашла, просто невероятно. Читала и улыбалась. Снимала хандру, настраивала на сказочность. Не верите? Под катом прикреплю один рассказ. На 10 минут максимум. Прочитайте и скажите, что вы не поверили в то, что все будет хорошо!

Одно пальто на двоих

Вечно ты назначаешь встречи в таких местах, что еще поди туда доберись.

  В детстве надо было сперва выйти из дома во двор, где нам разрешали гулять без взрослых, практически бесконтрольно, только изредка мамы и бабушки поглядывали в окна, но даже если не видели, не волновались: двор у нас очень большой, и всегда можно потом объяснить, что играли с ребятами в прятки в другом конце, между густыми кустами жасмина и кирпичной стеной старой заброшенной гауптвахты, перелезать которую нам, конечно же, не позволялось, но, честно говоря, нарушителей почти никогда не ловили и не карали, мамам было не до того, а отцы, возвращаясь со службы, деликатно отворачивались, случайно заприметив кого-нибудь на гребне этой запретной, почти Великой Китайской стены, потому что каждый из них твердо знал: будь я сейчас мальчишкой, лазал бы на эту чертову стенку с утра до вечера, и делайте со мной, что хотите – потом. И втайне ликовали, что дети, родные и соседские, дочери и сыновья, полностью солидарны с ними в этом важном вопросе, с такими наследниками вполне можно жить.

  В общем, залезть на кирпичную стену – это был вовсе не подвиг, обычный каждодневный поступок, хотя голова у меня всегда почему-то кружилась от высоты. Не то чтобы по-настоящему страшно, просто довольно неудобно лезть наверх, когда колени дрожат, как кисель, ступни теряют чувствительность, а перед глазами плывет разноцветный туман. Но плевать на туман тому, кто уже успел прочитать столько волшебных сказок о чужих подвигах, что считает храбрость нормой, обычным качеством, свойственным не только принцам и дуракам, а вообще всем живым существам, включая сказочных ежиков и поросят – ну не могу же я оказаться трусливей какого-то поросенка?! Вот и лезешь наверх как миленький, а потом, повиснув на руках, прыгаешь вниз, озаряя мир победоносной щербатой улыбкой.

  И если бы ты поджидал меня сразу за этой кирпичной стеной, все было бы очень просто. Слишком просто для нас.

  Однако стена – это только первый этап, способ покинуть двор незамеченным, потому что все остальные выходы отлично просматриваются из окон, кто-нибудь да увидит, будет потом скандал, еще и запрут на весь день за нарушение договора – справедливо, а все равно обидно. И ты тогда, получается, будешь ждать напрасно, обидишься и в следующий раз, чего доброго, не придешь. И это пугало меня куда больше, чем все наказания в мире.

  Поэтому покидать двор следовало осторожно. Даже на воле, там, за кирпичной стеной, в любой момент можно было нарваться на кого-то из взрослых, не на мать, развешивающую белье, так на одну из соседок, которые все как одна, к сожалению, в курсе, что тебе нельзя болтаться на улице. Тут по идее ничего не поделаешь, но мне всегда помогало представлять, будто я иду – даже не в сказочной шапке, а в длинном плаще-невидимке до пят. И если удавалось как следует сосредоточиться, соседки меня не замечали, по крайней мере издалека. А близко к ним подходить, проверять: видит, не видит, – кто же рискнет, когда уже назначена очередная самая важная в мире встреча – в четыре, на пустыре.

Чтобы попасть на пустырь, надо было дойти до конца квартала и перейти дорогу, то есть проезжую часть, а это уже считалось нешуточным преступлением, если бы дома узнали, не выпустили бы во двор, как мне в ту пору казалось, вообще никогда; на самом же деле, думаю, где-то с неделю, не больше. Но когда тебе всего пять с половиной лет, «через неделю» – это и есть «никогда», или «почти никогда» – примерно как школа и старость, которые случатся очень, очень нескоро, гораздо позже, чем даже, например, Новый год, в который пока совершенно невозможно поверить, хотя точно помнишь, что пару раз он уже наступал.

  А все-таки у меня хватало смелости перейти на другую сторону, дождавшись, пока на проезжей части не будет вообще никаких машин. Ясно, что ни один водитель не смог бы меня заметить, я же по-прежнему в плаще-невидимке, куда без него – через дорогу почта, за ней магазин, и соседи ходят туда-обратно так часто, что если сидеть, притаившись, в засаде, ждать, пока они все наконец уйдут, я совершенно точно опоздаю к тебе на пустырь, половина четвертого было давно, еще во дворе, мне дядя Женя сказал. Хорошо что все взрослые носят часы и всегда готовы ответить на вопрос: «Сколько время?» – в смысле, «который час?».

  Пустырь начинался почти сразу за почтой, и он был огромный, как море, совершенно бескрайний, или мне просто тогда так казалось? Я до сих пор помню, что даже на горизонте не виднелось ни домов, ни деревьев – хотя это, конечно, неправда, не мог наш пустырь быть таким бесконечным. Когда ходили с мамой в рощу за щавелем или с папой в лес за грибами, пересекали его буквально за пять минут. Но с тобой мы так ни разу и не добрались до края, хотя, вроде, старались. Я – так точно старался, потому что ну ясно же, что именно там, за пустырем, начинается самое интересное. До сих пор, кстати, не представляю, «самое интересное» – это что? Какое? О чем?

  Но однажды, конечно, увижу своими глазами.

  А пока я вижу только тебя – издалека. Ты обычно приходишь на встречу первым, и надо мчаться к тебе бегом, размахивая руками, орать во всю глотку: «Привееееет!» И ты, конечно, сразу заметишь меня, но не слезешь с дерева, не поднимешься с камня, не спрыгнешь с подоконника очень старого дома, от которого осталось всего две стены, а дождешься, пока подойду поближе, и спросишь: «Ну и чего ты так орешь?» «Чтобы не взорваться от радости», – объясняю тебе я взрослый отсюда, из настоящего времени, из своего «вот прямо сейчас». А я пятилетний в далеком «тогда» просто подпрыгну несколько раз от избытка чувств, переведу дух и спрошу: «Пойдем сегодня искать сокровища?»

  И мы, конечно, пойдем.

  И найдем ровно столько, сколько я смогу унести в карманах и в сердце, маленьком, еще не привыкшем получать на вечное хранение наш смех, кувырки в траве, бледно-розовые цветы и сладкую землянику, в которую они превратятся чуть позже, белый хвост самого настоящего зайца, пробежавшего всего в нескольких метрах от нас, и твои невероятные истории о людях, живших когда-то давно в домах, на месте которых теперь морем разлился пустырь, необитаемый, бесконечный как море, наш с тобой навсегда, и от этого слова голова снова кружится, как на гребне высокой кирпичной стены, но я все равно не боюсь.

  С карманами проще, их можно до отказа набить кусками гибкой проволоки, крапчатыми камнями, разноцветными стекляшками, черными, морщинистыми, как изюм, прошлогодними ягодами шиповника, и что там еще я всегда волоку домой с пустыря и аккуратно складываю в коробку, надписанную красным фломастером: «Сокровиша» – криво, буква «к» смотрит в другую сторону и «щ» без хвостика, но так даже лучше, никому не понятно, почти тайный шпионский шифр.

  А немецкую монетку с удивительной надписью «1/2 марки», отчеканенную в, страшно подумать, тысяча девятьсот пятом году, я храню до сих пор, хоть и трудно в это поверить, я же все на свете теряю, у меня даже часы подолгу не живут, куда-то деваются, исчезают прямо с руки. А тут – крошечная монетка, найденная на пустыре тридцать с лишним лет назад, куда угодно могла успеть закатиться за эти – одиннадцать? двенадцать? тринадцать тысяч дней. Но нет, ничего, цела, висит на цепочке, которую я, конечно, не ношу наяву и почти никогда не снимаю во сне.

  Будь моя воля, остался бы на том пустыре навсегда, или хотя бы до ужина, на который хочешь, не хочешь, а позовут, высунувшись из окна, и в это время лучше оказаться где-нибудь на виду – если, конечно, хочешь, чтобы завтра опять выпустили во двор.

  Но пока мы с тобой бродили с полными карманами новых сокровищ, почти по пояс в траве, мне было плевать на все, поэтому ты всегда спохватывался первым, говорил: «Пошли, я тебя провожу, переведу на ту сторону, я же все-таки старше», – вот только бы лишний раз похвастаться!

  Впрочем, мы оба знали, дело вовсе не в том, кто старше, просто тебе очень нравился мой придуманный плащ-невидимка, он у нас один на двоих, и так здорово было идти в нем вдвоем мимо взрослых, застывших у здания почты, тихонько хихикать от радости, убеждаясь, что они нас не видят, крепко держась за руки, перебегать дорогу, в обнимку нестись по улице до самой кирпичной стены, которую я перелезу и окажусь во дворе, где мама и тетя Валя не обратят никакого внимания на мое внезапное появление, они сейчас, ругаясь, собирают белье, сорванное с веревки внезапным порывом ветра, а тебе еще возвращаться обратно, поэтому плащ-невидимку можешь оставить, мне не жалко, в следующий раз представлю, что у меня есть новый, это очень легко.

  А сколько раз мне приходилось прогуливать школу – конечно, из-за тебя. Даже в самые первые годы, когда учеба еще не успела мне надоесть, и оставалась надежда, что на одном из уроков нам все-таки начнут объяснять нечто по-настоящему важное и интересное, откроют один за другим сто невероятных секретов про жизнь, ради которых, собственно, и придумали школы. А зачем бы еще?

  Но когда ты говорил: «Встречаемся в пятницу, прямо с утра», – я, не раздумывая, сворачивал в соседний подъезд, перекладывал в карманы яблоко и бутерброды, прятал ранец с учебниками на тетисашином чердаке, где под сваленными в кучу пустыми коробками у меня был надежный тайник, шел на бульвар, на трамвайную остановку и ехал туда, где ты меня ждешь.

  Всякий раз это оказывалось какое-нибудь новое место, поди его отыщи, когда еще ни разу там не был, и вообще очень плохо пока знаешь город, толком освоил всего два маршрута: в школу и в библиотеку, куда можно ходить одному, без родителей. И конечно, только пешком, какие трамваи-троллейбусы, даже думать не смей! Ездить без взрослых, самостоятельно пробивая выданный на дорогу талон, мне разрешат только летом, после четвертого класса, да и то неохотно, потому что некому будет сопровождать меня трижды в неделю после уроков в строго рекомендованный врачами бассейн, а потом, два часа спустя, встречать и везти обратно.

  Но к тому времени я уже стану опытным путешественником, которому однажды удалось добраться с тремя пересадками аж до Селекционного института, а это уже совсем окраина, дальше только аэропорт. Однако выбора не было, ты ждал меня именно там, хотел показать, как живут неизвестные нам, скорее всего марсианские растения под прозрачным пластиком парников, как юные лаборантки в белых халатах вынесли погулять по траве черепашку, чей панцирь то ли помечен, то ли случайно заляпан оранжевой краской, как строгие дяденьки в костюмах и галстуках рисуют шпионские знаки на глиняных горшках с рассадой, как институтский парк незаметно превращается в лесопосадку, за которой внезапно обнаруживаются железнодорожные рельсы, за ними глубокий овраг, а за оврагом начинаются заброшенные сады, где на деревьях уже переспела айва, душистая и очень терпкая, ни за что не стал бы есть ее дома, даже в компоте, но когда мы вместе лезем на дерево, чтобы собрать урожай, можно слопать целых шесть штук, не поморщившись. А потом, закутавшись в теплую куртку, одну на двоих, мою, сидеть рядом на толстой ветке, ежась на первом холодном осеннем ветру, метрах в пяти, наверное, от земли, но мне тогда, конечно, казалось – почти в километре, от такой невероятной высоты кружилась голова, и в глазах плясал разноцветный туман. Это было скорее здорово, чем страшно, отличное приключение, чем бы оно ни закончилось, хотя лучше бы не заканчивалось – вообще никогда.

  И я, честно говоря, до сих пор не понимаю, почему в какой-то момент всегда приходилось спускаться с этих айвовых небес на землю и возвращаться домой, нетерпеливо гадая, где встретимся в следующий раз: в закрытом на зиму парке аттракционов? на опустевшем пляже? на утреннем сеансе в кино? Заранее ясно одно: добраться туда будет непросто.

  Но я доберусь.

  В юности мы наконец-то стали соседями, жили на одной улице, и это были хорошие времена, хотя мне в ту пору часто казалось – плохие. Но только в те дни, когда тебя не пойми где носило, и ты не влетал в мою комнату без предупреждения по несколько раз на дню – спросить, как дела, не дослушав ответ, залпом допить мой кофе, нечаянно смахнуть со стола стопку книг, локтем пихнуть: «Ух ты, смотри, на каком интересном месте открылась», – и убежать, крикнув уже снизу, в окно: «Вечером, как договорились!»

  «Как договорились» – это почти всегда означало «на крыше», потому что ты их в ту пору коллекционировал, всякий раз назначал встречу на какой-нибудь новой, щедро делился своими сокровищами, и моя дурацкая голова кружилась практически каждый день, но только после того, как мне удавалось найти нужный подъезд, тайную дверь на черную лестницу, выход с технического этажа, или просто отверстие в потолке, за края которого приходилось цепляться, подпрыгнув, а потом подтягиваться на руках, натренированных не в спортзале, а годами такой вот прекрасной практики – невозможно не подтянуться, когда точно знаешь, что ты уже сидишь наверху с биноклем, или бутылкой вина, или банкой мыльной воды и газетой, свернув которую в трубку, можно пускать такие огромные пузыри, каких мир доселе не видывал – пусть плывут над городом на радость редким прохожим, которым посчастливится вовремя посмотреть вверх и увидеть в предвечернем синеющем небе наши с тобой осторожные выдохи во всем их блеске и радужном великолепии, диаметром – ну, не два метра, конечно, но иногда, сам знаешь, так охота приврать.

  В ту пору у нас было одно пальто на двоих, даже не пальто, а черный бушлат, мне его подарил приятель, поступивший после школы в мореходное училище, чтобы своими глазами увидеть дальние страны и города, Сингапур и Лас Пальмас, Сциллу с Харибдой, Йокогаму, Варну и Гамбург, джиннов, сотворенных из бездымного пламени, Гуанчжоу, Ливорно, чончонов, пингвинов, Бомбей, песьеглавцев и лотофагов, Антверпен, Южно-Китайское море, страну Пасиай, что к югу от Баласиана, в десяти днях пути, Балтимор, где все ходят в фирменных джинсах и пьют кока-колу – словом, все разнообразие мира, но, проучившись полгода, не вынес муштры и сбежал, а его казенный бушлат, осиротевший сосуд для хранения будущих мореходов, достался в итоге нам. То есть сначала мне, и это оказалось чертовски кстати, потому что с деньгами в ту пору было хуже, чем просто никак. Ботинки, практически новые, в точности моего размера мы с тобой еще в ноябре случайно нашли в одном из чужих подъездов, по дороге на крышу, с которой, я помню, открылся потом лучший в городе вид на закат. Но без пальто зимой даже на юге не сахар, три старых свитера, один на другой, хороши только для коротких, как на войне, перебежек между домами, а для долгих спокойных прогулок уже немного не то.

  На мне этот черный бурсацкий бушлат висел как на вешалке, рукава приходилось подворачивать, и выглядел я в нем, как сирота, хоть спичками под Рождество торгуй, все добрые сказочники мои. Зато на тебе он сидел как влитой, смотрелся как дорогое пальто, грех было не одолжить, когда ты в очередной раз объявлял, что собираешься на самое важное в жизни свидание – до сих пор интересно, с кем, но тогда я стеснялся спросить, а теперь, наверное, ты и не вспомнишь. Или отшутишься: «Конечно, с тобой», – и это отчасти правда, потому что ты никогда не приносил пальто мне домой, обязательно находил причину отдать его где-нибудь в городе, на площади у выключенного фонтана, в телефонной будке, на автобусной остановке, в полуподвальной кофейне, на балконе единственного в городе кинотеатра, где не то чтобы открыто разрешали курить, но почему-то не запрещали, вернее демонстративно не замечали дымной завесы над залом, или на приморском бульваре, где ветер всегда так свеж и силен, что даже летом прохожие нет-нет да поежатся, а уж зимой там вообще немыслимо находиться, тем более без пальто, в трех свитерах, надетых один на другой.

  Но когда ты зовешь: «Приходи», – совершенно невозможно остаться дома, что бы ни творилось с погодой, вернее что бы она ни творила с нами. Тем более что после всякой пробежки по тонкому слою мокрого, обреченного на скорую гибель снега мне на плечи ложился тяжелый черный бушлат и оказывался обескураживающе теплым, как три десятка детских цигейковых шуб, одновременно накрывших меня с головой. И потом уже можно было гулять расслабленно, нараспашку и удивляться, как всякий раз в сумерках изменяется город, вот и теперь стал красивым, как на иностранных открытках, почти невозможно узнать. И кажется, даже таблички с названиями улиц выглядят, как заграничные, и буквы там, Боже мой, буквы! Это же лат… – но на этом месте ты решительно отмахивался от окончания «-инница», тащил меня в подворотню, подмигивал: «Что у меня есть!» – и доставал из кармана старую флягу, наполненную не то бальзамом, не то просто каким-то странным ликером, никогда толком не разбирался в крепких напитках, да и пью их, кажется, только с тобой, чтобы согреться в сквозных, всеми ветрами продуваемых переулках, куда мы почему-то вечно заходим, на снежных вершинах крыш, которые заменяли нам горы, на взрезающих море пирсах и еще на мостах.

  На мостах мы с тобой в последнее время встречаемся часто. Ну как – часто, пару раз в год, но и это совсем неплохо. В смысле, лучше, чем никогда, гораздо лучше, я знаю, мне есть с чем сравнивать, «никогда» у нас уже было, целая вечность протяженностью в восемь долгих, но, к счастью, конечных лет, когда тебя вдруг не стало ни на соседней улице, ни на одной из дальних окраин, ни…

  Ай, не важно. Все в жизни бывает. Будем считать, потерялись. Теперь нашлись.

  И когда мне снова приходит твоя телеграмма, срочная, как молния синей зимней грозы, я подскакиваю среди ночи и уже потом до утра не ложусь. Не потому что надо вот прямо сейчас паковать чемоданы, просто немыслимо спать, когда смысла вдруг стало настолько больше – сразу во всем, включая меня самого – что невозможно сладить с этим новым собой, который весь, целиком, сделался смыслом, от пяток до самой макушки, и еще на несколько метров вверх, вниз, в разные стороны, иначе просто не уместить.

  И чтобы хоть как-то отвлечься, не взорваться, не лопнуть, не утратить телесность, не стать невесомым облаком, которое вылетит сейчас в окно, и привет, поминайте как звали, я включаю компьютер и начинаю искать билеты. Оно и неплохо, чем быстрей закажу их, тем лучше, потому что времени на сборы ты обычно даешь мне неделю, реже месяц – но слушай, на самом деле спасибо, что не всего двадцать четыре часа. С тебя бы сталось, расстояния давно перестали казаться тебе заслуживающей внимания преградой, а все-таки ты делаешь поправку на мою неповоротливость, иногда даже вспоминаешь, что у билетов на самолет бывает цена, и спрашиваешь: «Подкинуть тебе на дорогу?» И учти, вот прямо сейчас я тоже не откажусь. Но если нет, как-нибудь выкручусь, ты меня знаешь. И опоздаю максимум на полчаса.

  Тебе, похоже, даже нравятся мои опоздания, потому что, дожидаясь меня, можно не спешить, не лететь, не мчаться, просто спокойно стоять на мосту, которые ты сейчас коллекционируешь, как когда-то крыши, куда мне приходилось лезть за тобой, проклиная дурацкую голову, взявшую моду кружиться, и благословляя все остальное – сразу, одновременно, всякий раз почти напоследок, потому что, ты знаешь, я все-таки ужасно боюсь высоты, гораздо больше, чем можно подумать, глядя со стороны, как я резво лезу на кирпичную стену, на айвовое дерево, на конек островерхой крыши, где замру, вцепившись в печную трубу всей сотней невидимых рук, хохоча от нечаянного открытия: так вот зачем индуистским и разным другим божествам столько лишних конечностей! Просто им тоже время от времени приходится лазать с тобой по скользким черепичным крышам. И головы их божественные кружатся, как глупая человеческая, моя, когда я смотрю вниз, к примеру, с моста Короля Георга, что в Колорадо над Королевским ущельем, или с белого моста Субисури, моста Палача через Пегниц, моста Дьявола в Мартореле, моста Мирабо, Небесного моста Лангкави, сквозь заграждения Нусельского моста, с Магдебургского акведука, или с подвесного моста на Фемарн, маленький остров в Балтийском море – даже трудно поверить, что все они действительно существуют, но если бы эти мосты были выдумкой, где бы, интересно, ты меня дожидался тогда и вот прямо сейчас?

  Я думаю об этом, стоя рядом с тобой на Аспаруховом мосту, над каналом, соединяющим озеро с морем – Черным по имени, сине-зеленым по сути, по крайней мере вот прямо сейчас, в лучах заходящего солнца – кутаясь в одно на двоих пальто, в кои-то веки – твое. Мне-то казалось, на юге, в самом начале ноября оно не понадобится, но нынче в Варне на редкость холодная осень, так уж нам повезло. И ты говоришь: «Я сегодня с подарком, держи. Да не прячь, надевай прямо сейчас, пригодятся. Как стемнеет, помянешь меня добрым словом не раз».

  Ничего не поделаешь, придется разуваться прямо здесь, на мосту, натягивать обновку, балансируя на одной ноге, потому что в некоторых случаях приходится слушаться беспрекословно. Например, когда северный ветер принес тебе шерстяные носки и рекомендует немедленно их надеть.

Ууух, пока искала, где скачать Фрая, прошел, наверное, час. Хорошо попрятали:) Очень устала и забыла, про что еще хотела написать. В другой раз, значит! А пока вот коллажик из разряда "как я провел октябрь" (жрал, гулял, жрал на выгуле, изображал трупа).

В инсте больше фоточек, добавляйтесь (light_inthedark). Ну все, пока, пошла есть вафли с очередной чашечкой сладко-сливочного кофе. День такой, чо уж)

Tags: дома, дорогойдневник, книги, осень, работа, радостное
Subscribe

Posts from This Journal “дорогойдневник” Tag

  • Я - модная,

    завела себе телеграм-канал. Не потому, что считаю себя селебрити или верю, что мое мнение прямо таки бесценно и общеобязательно к прочтению. А…

  • Шри-Ланка стайл

    Мы уже почти месяц отогреваем свои бледные и тощие окорочка на Шри-Ланке. Которые за это время стали не такие уж бледные (хвала экваторному…

  • Как я теряла айфон

    Намедни я устроила скандал в Пиплсе, после которого он (Пиплс) полюбас решил, что все мамашки — дуры пролактиновые. Кароче, я потеряла айфон.…

  • C - самостоятельность

    Прихожу недавно на очередной сеанс массажа. Массажистка встает надо мной, закатывает рукава и ...достает ручной массажер. Начинает водить им мне по…

  • Про мамский чат

    Рассказываю. У нас есть мамский чат. В нем зависают около 250 мамашек. Свежеиспеченных. Еще недавно мы были пузатиками на школе будущих мам, и по…

  • мысли о смысле

    Пока летели домой из Тая, я снова словила этот кайф. Несмотря на особенности перемещения с ребенком (Ульяне стало слишком скучно лежать или сидеть…

  • На Алтай с малышом

    Наступило лето. Идеальная температура за бортом держится уже второй день кряду - +23. По этому поводу сижу на балконе, который я вчера наконецта…

  • Про гея и птеродактиля

    Знаете, какое у нас случилось первое слово? «Гей»! Не мама, не папа, не дядя, а даже не агу. А конкретный такой внесомнительный…

  • "Спит, как младенец"... Младенцы вообще спят??

    Счастье - это когда выспишься! Отвечаю! У меня есть опыт 2х месячного невысыпательства, так что я теперь точно знаю. Когда выспишься, и уборку…

promo asichek august 1, 2015 19:45 27
Buy for 100 tokens
Подруга на днях спросила, как я нахожу жилье в стране, в которую собираюсь лететь. Я ответила, что это не телефонный разговор, и у меня есть слишком много мыслей по этому поводу, поэтому предложила рассказать свои многовыстрадальные лайфхаки лично за кружечкой темного эля. А потом подумала - может…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments